ЕС и Китай стали главными поставщиками низкоэмиссионных технологий, создав новую зависимость у своих покупателей
До недавних пор климатическая повестка была одной из доминант глобальной политики, по критерию медийности превосходя многие актуальные проблемы международных отношений, а по объемам финансовых потоков (более $1 трлн в год) соперничая с другими сферами мировой экономики. Однако геополитические и геоэкономические события новейшего времени, особенно последних 1–2 лет, серьезно пошатнули ряд столпов, на которые опирается международная климатическая повестка.
Прежде всего резкий отход от нее одного из главных мировых игроков, США, – точнее, администрации президента Дональда Трампа, занявшей жесткую позицию в отношении декарбонизации экономики. Если на первом сроке президентства на международной арене это выражалось во временном и, по сути, формальном выходе страны из Парижского соглашения, то пять лет спустя к уже реальному выходу из указанного соглашения добавилось прощание еще с 66 международными организациями, включая 31 структуру ООН, постановку на паузу взносов в ООН, для которой США является главным донором и под эгидой которой функционируют Рамочная конвенция об изменении климата (РКИК ООН) и Межправительственная группа экспертов по изменению климата (МГЭИК).
Кроме того, военные конфликты в разных точках земного шара, особенно в последние месяцы в Персидском заливе, обернулись острым кризисом в сфере поставок энергоресурсов и привели к резкому росту их цены. В условиях, когда значительная часть средств уходит на нужды обеспечения национальной безопасности, рост цен на энергоносители порождает задачу приоритизации затрат. Как итог, при распределении бюджетов климатические и экологические направления уступают место более актуальным.
В данном контексте показательны процессы, происходящие в ЕС – многолетнем лидере климатической повестки. Громкая инициатива по полному отказу от двигателей внутреннего сгорания с 2035 г. снята с повестки дня; сдвинуты сроки и приняты ограничения на реализацию механизма трансграничного углеродного регулирования (СВАМ). Сведены к минимуму упоминания о целях устойчивого развития в текущих программных документах (Рабочая программа Еврокомиссии на 2025–2029 гг.; Принципы политического руководства, изданные Урсулой фон дер Ляйен как председателем Комиссии).
Вместе с тем было бы преждевременно и, убежден, ошибочно недооценивать значимость климатической повестки в приоритетах мирового устойчивого развития, как минимум по двум причинам.
Во-первых, растущая реальная глобальная актуальность климатического вызова, обусловленная прежде всего увеличением среднегодовой температуры воздуха: в 2025 г. она была на 1,43 °C выше среднего показателя за 1850–1900 гг. Этот год стал вторым после 2024 г. (+1,55 °C соответственно) за 176 лет наблюдения; последние 11 лет, 2015–2025, были самыми теплыми в истории.
Растет среднегодовая температура верхнего слоя океана: в 2025 г. она достигла максимума за 66 лет наблюдений, причем за последние девять лет рекорд по содержанию тепла в океане обновлялся ежегодно, а темпы роста потепления в течение двух последних десятилетий (2005–2025 гг.) более чем вдвое превосходили таковые за период 1960–2005 гг.
В 2026 г. проблемы усугубляются риском супер-Эль-Ниньо, что может увеличить и без того ощутимый ущерб экономике, который в 2024 г. оценивался от $224 млрд до $260 млрд, т. е. в 1,5 раза больше, чем в среднем в 2010–2014 гг. В странах ЕС ущерб, нанесенный экономике в 2021–2024 гг., стал максимальным за последние 45 лет, достигнув в 2024 г. 40 млрд евро против 8 млрд евро в среднем в год за 1980–2023 гг.
Что касается здоровья населения, то в 2023 г. почти 15% населения стран ОЭСР подвергались воздействию экстремальной жары по сравнению с 13% в 2010-х гг.; ежегодные людские потери приближаются к полумиллиону. В том же 2023 г. только в Европе по причинам изменения климата и погоды (прежде всего из-за волн жары, на которые приходилось 95% смертности по этим причинам в период 1980–2023 гг.) дополнительная смертность составила порядка 70 000 человек; в 2022 г. – 48 000, в 2023 г. – 70 000, в 2024 г. (оценка) – 60 000 человек. В развивающихся странах – намного больше.
Во-вторых, уже очевидно, что климатическая повестка заняла свое место в качестве «внеэкономического» инструмента конкуренции между ведущими центрами мировой экономики. Если до недавних пор лидерство в этой политико-экономической игре однозначно принадлежало ЕС, то в 2024–2026 гг. в этой роли все более заметен Китай, который, как представляется, к 2030 г. (завершающему году Повестки дня устойчивого развития и Парижского соглашения по климату) обойдет своих европейских конкурентов, как он это сделал в недавнем прошлом в отношении использования выгод Киотского протокола.
Евросоюз в формировании национальной зеленой политики изначально выделял приоритеты экономической конкурентоспособности, энергетической и национальной безопасности, технологического лидерства, создания новых секторов экономики и рынков. Это четко прописано в важнейших документах стратегического планирования ЕС, прежде всего в пакете из девяти директив и программ принятого в 2021 г. «Европейского зеленого курса» (European Green Deal).
Но в последние 10–15 лет Китай перехватил инициативу в контроле над технологическими цепочками в сфере низкоэмиссионных решений. Он обеспечивает примерно половину рынка электротранспорта и мировых вводов генерации на основе ВИЭ; контролирует производство около 60% электрифицированных автомобилей, более 80% компонентов их аккумуляторов, 55–85% мощностей переработки и значительную часть добычи (через вхождение в капитал компаний, ведущих разработку соответствующих запасов) критических минералов для энергоперехода (медь, никель, литий, кобальт, редкоземельные элементы), отличается наиболее высокими в мире темпами развития атомной энергетики; реализует масштабную лесную программу, увеличивающую потенциал поглощения углерода.
Наряду с ЕС Китай является экономическим бенефициаром мирового энергоперехода и углеродного рынка. С одной стороны, это в значительной степени объясняет действия Трампа, пытающегося лишить конкурентов их преимуществ. С другой стороны, сложно представить, что столь значимые силы в мировой экономике просто откажутся от климатической повестки и сопряженных с ней уже получаемых и потенциально намного больших выгод.
В условиях сужающегося объема ресурсов, сконцентрированного в климатической повестке, следует ожидать приостановки в запуске новых технологических трендов и серьезной инвентаризации уже наработанных результатов на предмет оценки их экономической эффективности и технологических перспектив их встраивания в имеющиеся и будущие рыночные ниши.
Особую значимость приобретает контроль над цепочками поставок, риски нарушений в которых в условиях регионализации ощутимы. В связи с этим в Китае наиболее ожидаемым представляется развитие национальной системы углеродного регулирования, обеспечивающей расширение статуса наиболее масштабной в мире как по охвату (физическому объему) выбросов парниковых газов, так и стоимости квот. В ЕС, очевидно, приоритет будет отдан СВАМ с целью превращения его в реально действующий серьезный инструмент внешнеторгового и технологического регулирования и конкуренции. В более отдаленной перспективе Китай также сможет использовать аналогичный механизм, причем, как и случае контроля технологических цепочек в сфере низкоэмиссионных решений, вполне вероятен перехват инициативы у ЕС и выход в мировые лидеры и в области углеродного регулирования, что, несомненно, создаст трудности для его внешнеэкономических партнеров.
Что касается других стран и регионов мира, на последних конференциях РКИК ООН отчетливо прослеживался тренд на сдержанные или даже критические оценки ВИЭ и электромобилей (не говоря про улавливание СО2 и использование водорода) как перспективного сценария социально-экономического развития в обозримом будущем. Основные причины заключаются не только в упомянутом выше сохранении ключевой роли нефти и газа в национальной энергетике, но и в растущей импортной зависимости в области зеленой энергетики от Китая, но и в наличии значительного потенциала более приемлемых альтернатив, в том числе так называемых природных решений за счет местных экосистем. Для России это использование потенциала лесов и почв, в том числе за счет их экологически устойчивой эксплуатации (снижения риска пожаров, сохранения плодородия и т. д.). В реальном секторе и сфере инфраструктуры – развитие атомной энергетики и снижение фугитивных эмиссий в нефтегазовом секторе, повышение энергоэффективности зданий и сооружений, управление отходами. В целом природно-ориентированные решения все более рассматриваются как перспективный и, что важно, комплексный инструмент смягчения климатических рисков, учитывая интегральный (митигационный и адаптационный) эффект их воздействия.
